Мехaвоин и монахиня - сцена 97

[General Bison]

Сцена 97 Дар Обязательства

Местное время: 13:10:00

Ровно в назначенное время агента Штирлица конвоируют в кабинет Клариссы. Он входит пошатываясь и встает по стойке «смирно». Из только что доставленного багажа он успел переодеться в чистый белый форменный китель КомГвардии, но на контрасте с ним его бледное, осунувшееся лицо так сильно раскраснелось от выпивки, а борода и волосы всё еще были мокрыми — видимо, он плескал в лицо холодной водой, пытаясь протрезветь. Было очевидно, что он не ожидал столь скорого вызова.

Кларисса стоит у окна, скрестив руки на груди, и смотрит на мокрый внутренний двор. Дождь прекратился, но с карнизов всё еще капает вода — монотонно, будто тиканье часов.

Теряясь в догадках, Штирлиц нарушает тишину ритуальным приветствием КомСтара на немецком:
— Möge der Friede von Blake mit dir sein, Präzentor.

Кларисса фыркает и пренебрежительно машет рукой. Ее кольца поблескивают под яркими лампами.
— К черту Блейка. Давай по-английски. Мне так проще. Я устала. Садись, агент. К тому же, это официальное дело.

Она поворачивается и занимает свое место за массивным антикварным столом времен Звездной Лиги, переплетает пальцы и подается вперед, пристально глядя на Макса, который нервно трет лицо.

— Агент Штирлиц, вы понимаете свое положение?

Макс поднимает глаза. Его лицо выглядит измученным и осунувшимся.
— Да, Прецептор.

— Вам только кажется, что понимаете. Я так не думаю, поэтому выскажусь предельно ясно. Мы не на Терре. Вам грозит обвинение как обычному уголовнику, и дипломатический иммунитет вас не спасет. Мы попали в жуткую передрягу, уж точно, — она ухмыляется, передразнивая ирландский говор полковника Каллахана.

Тишина. Дождь теперь прекратился окончательно. Сквозь высокие окна пробивается крупное солнце Кирхбаха, заливая камни двора рассеянным светом.

Макс ерзает на стуле, бросает взгляд на Клариссу, затем в сторону, потом снова на нее:
— Прецептор, я…

— Агент Штирлиц, давайте начнем с самого начала. По поводу прошлой ночи.

Челюсть Макса сжимается. Он медленно кивает:
— Да. Я знаю.

Голос Клариссы звучит ровно, шведский певучий акцент почти исчез:
— Вы вступили в интимную связь с Микой.

— Да.

Пауза. Макс сглатывает:
— Она сама этого хотела. Я не принуждал её, не принуждал, клянусь вам…

— Я верю вам.

Макс удивленно моргает.

Кларисса продолжает; ее тон музыкален, но слова точны, словно адвокат зачитывает обвинительное заключение:
— Но это не меняет юридической стороны дела. Мике девятнадцать лет. По законам Синдиката Дракона возраст совершеннолетия наступает в двадцать. Вы вступили в связь с несовершеннолетней. Это уголовное преступление вне зависимости от согласия сторон.

— Но, но… суд ведь наверняка отнесется с пониманием. Разница в возрасте у нас небольшая.

— Макс, мне жаль тебя расстраивать, но это не имеет значения. Хуже всего то, что ты старше её по званию. Судья увидит не двух влюбленных молодых людей, он увидит старшего офицера, который воспользовался своим рангом и положением, чтобы соблазнить доверчивую и уязвимую девчонку. Дело не в возрасте, а в дисбалансе власти.

— Прецептор, Кларисса, умоляю вас, неужели есть необходимость доводить… доводить дело до крайности? Мы можем уладить это без суда, в частном порядке, нет нужды давать этому ход.

— За кого ты меня принимаешь? За лиранку? Я знаю, что по ту сторону границы такие вопросы решают взяткой или отступными девчонке, но здесь вопрос чести.

— Кларисса, будьте благоразумны, я уверен, что Мика поговорит с матерью и всё объяснит, незачем доводить до суда.

— Дзюнко — мать Мики — уже заявила мне о своем намерении выдвинуть обвинения.

— Кларисса, помилуйте, она же всего лишь ваша экономка!

— Гувернантка. Это должность, требующая высочайшего доверия.

— Да какая разница, вы её работодатель, неужели вы не можете её приструнить?

— Макс, ты совершенно не понимаешь наших драконовских обычаев. В других Домах слуга — это предмет мебели. Здесь слуга — член семьи, и она в ярости. Японцы упрямы и непреклонны. Это вопрос семейной чести.

— Это частное дело. Вы — Прецептор КомСтара, у вас должно быть влияние на местные власти. Я видел, вы в приятельских отношениях с этим комиссаром полиции.

— Да, я воспользовалась услугой, чтобы найти Мику и арестовать тебя, но полковник Каллахан мне не друг. Я выяснила, что капитан КомГвардии продавал оружие повстанцам, и арестовала его; полковник благодарен, но благодарность эфемерна, как утренняя роса.

— Ах, так вот что стоит за той чисткой, о которой мне говорили. Почему вы держали меня в неведении?

— Это внутреннее дело станции Кирхбах, агент Штирлиц, я не обязана перед вами отчитываться. И сейчас мы разбираемся с вашим делом. Нет, Макс, я не могу просить власти Синдиката таскать для нас каштаны из огня.

— Но вы не можете так поступить со мной! Из того, что я узнал о том, как на этой планете относятся к азиатам, неужели судье вообще будет не наплевать?

— Max! Das ist eine Schweinerei! — кричит Кларисса, ударяя кулаком по столу.

Макс бормочет извинения. Кларисса делает вдох и берет себя в руки:
— Оставим это. Я не была бы так уверена. Мика на три четверти белая и хороша собой. Она не какая-то японская крестьянка. У нее есть образование, есть работа. В ее белых одеждах и с тем распятием, которое она постоянно носит, суд увидит молодую и наивную монахиню КомСтара, совращенную пришлым донжуаном с Терры. К тому же, отношение судей со временем изменилось, они теперь более благосклонны к азиатам. Если дело дойдет до суда, не рассчитывайте на оправдательный приговор.

— Нет никаких улик! Это ее слово против моего!

— Улики как раз есть. Таксист в качестве свидетеля. Записи камер видеонаблюдения в отеле. Счет за шампанское и устрицы. Если это предать огласке, твоей карьере конец. Уголовное обвинение. Позор. Возможно, тюремное заключение. Как минимум — депортация и увольнение из КомСтара.

— Вы сгущаете краски, чтобы запугать меня. КомСтар своих не бросает, я отправлю послание своему руководству на Терру, если вы не желаете меня выручать.

— Макс! Я тебе не враг! Я просто описываю тебе реальное положение дел! — восклицает Кларисса в исступлении.

— Да вы и пальцем не ударили, чтобы помочь мне! — злобно кричит Макс.

— Dummkopf! Потому что я не могу! Вот что я пытаюсь тебе втолковать! Речь идет не только о тебе! Я сама скомпрометирована, мы повязаны в этой… ситуации.

— Это еще почему?

— Потому что я несу за тебя ответственность, пока ты находишься под моим началом. Твой позор ложится тенью на всю станцию, на КомСтар в целом. Моей карьере тоже конец. Суд сочтет меня соучастницей. Я всего лишь велела тебе сводить Мику на вечер в оперу и на ужин. Но мои враги выставят всё так, будто я подложила её под тебя! Неужели ты не видишь, что я пытаюсь сообразить и найти выход из этого дерьма?! Из дерьма, которое ты сам же и устроил, потому что не смог удержать член в штанах! — снова кричит Кларисса с раскрасневшимся лицом, вскакивая на ноги и подаваясь через стол.

Макс, опешив, молчит. Затем, после паузы, пока Кларисса тяжело дышит, а ее грудь вздымается под изумрудным воротником, он тихо произносит:
— Прости, Кларисса. Мы не можем рискнуть и положиться на суд?

Кларисса отводит взгляд в сторону окна. Вдалеке под солнцем поблескивает разноцветная черепичная крыша готического собора Святого Флориана. Она качаетheader головой и поворачивается к Максу:
— Не думаю. Не думаю, что судья тебя оправдает; это может спровоцировать расовые беспорядки здесь, в Самосе. В городе около ста тысяч японцев. А если прибавить Mischlinge — еще больше. И они слишком долго подвергались дискриминации. Всё может закончиться тем, что толпа начнет бить наши окна булыжниками, если не хуже.

Макс ссутуливается, затем упирается ладонями в стол:
— Я понял. Это политика. Что ж, отлично, раз уж мы можем уладить всё без суда — я подам в отставку. Это выведет вас из-под удара.

— Разграничительный барьер. Я ценю это, Макс. Но хотя это и защитит организацию, этого будет недостаточно. В Синдикате Дракона, когда офицер бесчестит себя, традиционным решением является сеппуку. Самоубийство. Восстановление чести через кровь.

— Что? Вы хотите, чтобы я вонзил себе меч в брюхо, как в тех куритянских голофильмах про самураев? Нелепость!

Кларисса горько улыбается, открывает ящик стола и снова закрывает его, ничего не вынимая:
— Здесь, в Кирхбахе, мы обходимся без излишней театральности. Немецкая традиция проще. Заряженный пистолет. Закрытая дверь. Несколько минут на то, чтобы обдумать свои обязательства и, возможно, написать последнее письмо и завещание.

Макс замирает и посинеет, мгновенно протрезвев:
— Но Кларисса. Я не самурай Синдиката! Вы же не ждете от меня, что я пущу себе пулю в лоб из-за этого?!

— Я бы удивилась, если бы ты это сделал, — с презрением отвечает Кларисса.

— Тогда мы идем в суд.

— Сделай ты это, и я не выживу, Макс. Я драконийка, и Дзюнко мне об этом напомнила. Твой позор — мой позор. Ты отправишься в тюрьму, но я с этим жить не стану. Мне придется поступить по чести. Я как раз размышляю, что будет лучше — вскрыть вены в горячей ванне или алкоголь со снотворным.

— Кларисса, это шутка дурного тона.

— Я знала, что ты не поступишь правильно, слишком многого требуют от человека с Терры, я знала, что всё к этому придет. Дзюнко права, — печально говорит Кларисса. Ее глаза увлажняются, а голос срывается. — По крайней мере, мои дети будут хорошо обеспечены, а мой муж позаботится о них. Я скажу Энрико жениться снова, чтобы у детей была мать. Такова жизнь.

— Кларисса, не драматизируйте, пожалуйста… — умоляет Макс, не веря своим ушам.

Она вытирает глаза рукавом платья, затем поднимается; ее голос звучит устало и непреклонно:
— Этот разговор окончен, агент Штирлиц. Вас выведут с территории КомСтара и передадут гражданским властям Синдиката для содержания под стражей до суда. Возможно, суд проявит снисходительность и приговорит вас всего к пяти годам. Я умру, но мне жаль тебя — ты пропустишь лучшие годы своего ребенка.

— Что?! Моего ребенка? Погодите! Мика беременна? Это невозможно, у нас была близость только вчера, откуда вы можете знать?!

— Мы еще не знаем наверняка, но это крайне вероятно. Мать Мики — медсестра и следит за её циклом. У нее была овуляция.

— Это значит…

— В период фертильности женщины становятся сговорчивее. Оттого и случаются подростковые беременности. Ничего не поделаешь, — она в знак смирения пожимает плечами и разводит руками.

— Пожалуйста, Кларисса, я… мы еще не закончили, прошу вас, сядьте, расскажите мне больше, умоляю.

— Ладно.

Кларисса садится, складывает руки замок, и ее тон становится еще более серьезным:
— Авторы Dictum Honorium были мудры. Вот почему законы Синдиката Дракона мудро следуют естественному праву и устанавливают возраст согласия в двадцать лет.

— Почему? Везде ведь нормой считается восемнадцать, разве нет?

— До этого возраста мозг еще не полностью сформирован. Вот почему исторически это был возраст для призыва в армию и употребления алкоголя. Тебе могло показаться иначе, потому что у нее округлые формы, как у всех девушек здесь, в Кирхбахе, но по закону Синдиката она ребенок. И когда ты предстанешь перед судом, ее живот уже округлится, так что, теперь, когда я думаю об этом, судья не посмотрит на тебя с одобрением. С тобой покончено, Макс, и со мной тоже.

— Кларисса, я… мне нужно это обдумать. Слишком много всего сразу. Но вы не обязаны этого делать. Должен быть другой путь…

— Если ты думаешь об аборте — об этом не может быть и речи! — в ярости кричит Кларисса. — Мика католичка и ни за что на это не пойдет. Как и ее мать. Ты не выкрутишься отсюда, совершив еще одно преступление, чудовище!

Макс, опешив, заикается:
— Nein, nein. Я не это имел в виду…

Кларисса прячет лицо в ладонях, всхлипывая. Несколько секунд она сидит неподвижно. Затем вытирает слезы, откидывается на спинку кресла, опускает руки на колени и заговаривает снова усталым тоном:
— Всё кончено, Макс. Забирай свои вещи, я поручу нашему юридическому отделу подготовить твою защиту и дам инструкции, чтобы тебя обеспечили всем необходимым во время пребывания в тюрьме.

— Прецептор, я понял. Я подам в отставку. Я признаю себя виновным и приму любое…

— Отставка ничего не решает. Дело не в тебе, Макс, дело в Мике.

— Ну, разумеется, я буду выплачивать алименты!

Кларисса подается вперед, в ее тоне сквозит презрение:
— Как мило с твоей стороны. Ты, небось, уже прикинул, что получишь пять лет, а выйдешь через пару — без прежних судимостей, за примерное поведение, да еще и ROM потянет за ниточки. Хотя я понятия не имею, зачем им возвращать такого недотепу, как ты.

Макс кривится от этого выпада. Она выдерживает паузу, затем ее тон становится суровым, обвиняющим:
— Но Мику ждет куда худшее. В культуре Синдиката незамужняя женщина, побывавшая с мужчиной, погублена. Ее никто не возьмет замуж. Её будущее уничтожено. Ты это понимаешь?

— Это же средневековье, разве нет?

— Ее бабушка была крестьянкой, которую соблазнил какой-то Fritz и бросил, когда она забеременела; чтобы выжить, ей пришлось стать проституткой. Ее мать была матерью-одиночкой, потому что ни один мужчина — ни немец, ни японец — не взял бы в жены дочь шлюхи, да еще и Mischling. Она была любовницей офицера-пилота и растила Мику одна, когда отец погиб в бою. Работала медсестрой. Никаких перспектив, никакого будущего, никакой надежды. Этого ты хочешь для Мики? Для ребенка, которого она, возможно, носит?

— Нет, конечно нет… — обороняясь, отвечает Макс.

Кларисса продолжает, не слушая его, глядя в окно и разговаривая словно сама с собой:
— Я устрою всё так, чтобы Мика и твой ребенок что-то получили, но я не знаю, сколько смогу себе позволить — мой муж на мели и кругом должен кредиторам, — она поворачивается к Максу и смотрит ему прямо в глаза. — Вот почему я говорила тебе, что застряла на этой планете. Это единственная должность Прецептора, которую я смогла себе позволить купить, чтобы прокормить своих детей.

Макс выглядит раздавленным, но его голос звучит твердо:
— Мне жаль это слышать, Кларисса, но я прошу вас передумать. Должен же быть цивилизованный способ решить эту проблему, без ритуального самоубийства и судов. Я могу взять кредит, сделать так, чтобы Мика ни в чем не нуждалась…

Кларисса качаетheader головой, ее голос утомлен:
— Макс, ты до сих пор не понимаешь драконовских обычаев. Если бы эту проблему можно было решить, забросав её деньгами, я бы уже это сделала. Я бы выплатила Дзюнко и Мике отступные. Я бы подкупила судью.

— Так сделайте это! Или я сам это сделаю! Почему я не подумал об этом раньше?! — восклицает Макс, и его лицо озаряется надеждой.

Кларисса одаряет его ледяным взглядом. Её голос так и сочится презрением:
— Ну конечно. Мыслишь как лиранец. А теперь включи мозги и начни думать как дракониец! Да, ты можешь так поступить. Можешь укатить обратно на Терру, оставив меня расхлебывать расовые бунты и позор. Можешь подкупить судью — в Кирхбахе у всего есть своя цена. Но цена чести платится кровью.

— О чем вы говорите?

— Вендетта. Месть. Дело не в деньгах, Макс. Я же сказала тебе: это вопрос семейной чести. Если ты выйдешь сухим из воды, Дзюнко объявит тебе вендетту.

— Дзюнко — женщина и служанка, Кларисса. Вы хотите сказать, что какой-то родственник вызовет меня на дуэль? Пистолеты на десяти шагах, как в исторических голодрамах? Что-то не верится, Кларисса, вы только что сами сказали, что она дочь потаскухи, отверженная. Она не самурай. Вендетты и дуэли бывают только среди знати и военных, уж это-то я знаю, — скептически возражает Макс.

— Чистая правда, но Дзюнко и Мика — члены моего дома, и они могут просить меня зарегистрировать вендетту от их имени. И я не смогу им отказать.

— Вы просто пытаетесь меня запугать, Кларисса. Даже если вы здесь Прецептор, вы не можете вершить вендетту. Вы женщина. И у вас здесь нет ни мужа, ни, по всей видимости, семьи. Бросьте это.

Кларисса холодно улыбается:
— Ты понятия не имеешь, как это устроено. Да, многие семьи не имеют достаточного социального статуса, чтобы вызвать на дуэль, или их мужчины не желают пачкать руки в крови. Или просто боятся быть пойманными и понести наказание по закону. Убийство есть убийство, даже если оно оправданно. На практике многие вендетты осуществляются профессионалами. Оскорбленная семья усыновляет профессионального убийцу, делая его почетным членом семьи, и вручает ему ценный Дар Обязательства. Приемный член семьи обязан уничтожить обидчика в обмен на этот Дар.

— Существуют наемные убийцы?

— У них даже есть собственные гильдии. Скандинавы, русские и ирландцы. Японцы не опускаются до такой грязной работы.

— Это не может быть законно. Вы хотите сказать, что они могут меня убить? — не верит своим ушам Макс.

— Таков драконовский обычай, который имеет силу закона, если все бумаги оформлены и получено одобрение Дома Курита. В данном случае чиновники отнесутся к Дзюнко с пониманием. Именно так правительственных чиновников удерживают от порока. Судья, берущий взятки, сам может стать мишенью для вендетты.

— Вы пытаетесь меня напугать. Откуда у такой экономки, как Дзюнко, деньги на оплату профессионального убийцы?

— Она откладывала кое-какие деньги на приданое Мике. Она может объявить публичный сбор средств. Я уверена, что многие японцы в Самосе с радостью пожертвуют серебряную монетку на её вендетту…

Голос Клариссы затихает, ее голубые глаза фокусируются на какой-то далекой точке, а затем лицо озаряется внезапной догадкой. Она дикими глазами уставляется на Макса и взволнованно произносит:
— Или, теперь, когда я об этом подумала, я сама ей заплачу! Да, это идеальное решение! И как я только раньше об этом не догадалась? Я могу решить проблему, восстановить честь, и мне не придется убивать себя!

Кларисса бросается вперед и бьет по кнопке интеркома:
— Охрана!

Прежде чем ошеломленный Макс успевает отреагировать, в кабинет влетают гвардейцы.
— Скрутите его!

Охранники бросаются на Макса, грубо защелкивают наручники у него за спиной и силой поднимают на ноги.

Кларисса поднимается с довольным видом:
— Вот теперь этот разговор окончательно окончен, Макс. Я зря тратила время, когда существовало такое очевидное решение! Я была пьяна и не могла соображать здраво, но теперь я нашла выход из тупика. Я поговорю с Дзюнко и выкуплю Дар Обязательства… либо ты можешь сберечь мои деньги, а себе избавить от кучи неприятностей, и поступить по чести. Я могу всё устроить, но, пожалуйста, сделай это снаружи, во внутреннем дворе, чтобы уборщику потом не пришлось смывать кровь. Заприте его в камеру, пусть поразмыслит. Выдайте ему пистолет с одним патроном, когда он примет решение.

— Кларисса, вы свихнулись! Вы не можете меня убить! — в панике кричит Макс.

— Нет, я ничего не делаю. Я просто позволяю вещам идти своим черепом, — ледяным тоном отвечает Кларисса. — Либо ты убьешь себя сам, либо Дзюнко найдет того, кто тебя убьет. Я тут ни при чем. Хватит, уберите его с моих глаз, — она машет рукой с перстнями.

— Кларисса! Я умоляю вас! Вы не обязаны этого делать! — взывает Макс, сопротивляясь, пока гвардейцы тащат его к двери.

— Стоять! — кричит Кларисса. — Назад. Я только что вспомнила слова Дзюнко: «от мертвеца никому нет проку». Охрана, оставьте нас наедине.

— Вы уверены, Прецептор? — спрашивает старший, капрал.

— Он в наручниках, но дайте мне пистолет, на всякий случай.

Капрал вынимает из кобуры пистолет необычного вида — угловатый, с широким цилиндром на дульном срезе, уравновешенным тяжелой батареей на другом конце, визуальным индикатором заряда, похожим на градусник, и кнопками вместо спускового крючка.

— Это звуковой станнер, Прецептор, — он протягивает его Клариссе, предварительно нажав кнопку снятия с предохранителя. — Не летальное… но штука чертовски болезненная, — говорит он, многозначительно глядя на Макса.

— Подойдет. Я не собираюсь убивать тебя, Макс… пока что, — гвардейцы угодливо, как и подобает подчиненным перед лицом начальства, посмеиваются и выходят.

Кларисса указывает звуковым пистолетом на стул:
— Садись.