Мехaвоин и монахиня - сцена 100-3

[General Bison]

Сцена 100-3. Масштабная картина
Местное время: 14:23:47

— Что насчет стратегической картины? Почему выбрали именно эту позицию? Я вижу, что она прикрывает подступы к Самосу с запада, но зачем разворачивать ваших «Мехов» именно здесь? К западу же ничего нет, только травянистая равнина.

— Ну, кое-что всё-таки есть. Поместья и ранчо барона, а еще скот.

— Сюда не высаживают оккупационные силы только для того, чтобы воровать коров.

Келли коротко хохочет. Его мустанг резко, отрывисто фыркает и вскидывает голову. Уздечка звякает.

— Верно. Это единственный открытый участок, где силы вторжения могут найти зоны высадки и закрепиться на плацдарме, прежде чем двинуться на столицу и к добывающим долинам в Айзенских горах.

Микрофон камеры улавливает свист ветра над отвалами породы, пока Виктор снова поднимает бинокль, а затем опускает его.

— Почему не ближе к цели? Самос находится на плато. В горах ведь есть зоны десантирования.

— Это цирки, места древних ледников. Выходы из этих долин можно заблокировать небольшими отрядами, заперев силы десанта в ловушке. Горнодобывающие долины слишком крутые и узкие для посадки «Дропшипов» вблизи входов в шахты.

— А если сбросить десант вокруг Самоса?

— Именно поэтому я и просил ваш батальон развернуться там. Вы сможете нанести удар из замка в Восточном Самосе еще до того, как противник закрепится в зоне высадки. Нет, если лиранцы придут, им придется высаживаться в другом месте.

Виктор слегка разворачивает коня, задумчиво похлопывая хлыстом по сапогу.

— Я еще плохо знаком с географией Кирхбаха. Отсутствие бумажных карт удручает. Почему противник не может зайти с другого направления?

Келли указывает своей белой перчаткой на север и восток, обводя пространство рукой. Камера следует за его жестом.

— К востоку от Айзенских гор нет ничего, кроме первобытных лесов, болот и крупных рек. Если бы они высадились на северных рудниках и пошли по северной железной дороге, им пришлось бы продвигаться на юг через леса и болота, затем преодолевать отроги Айзенских гор и притоки Блау-Донау, и, наконец, переходить через перевал в восточной части хребта Химмельберг. Слишком далеко и слишком много препятствий. На юго-востоке и юге — еще больше гор. Единственный путь ведет с запада, через эту пустошь и сухопутный коридор между истоками рек Гольд, Рот и Блау-Донау.

— Эту позицию можно обойти с фланга?

— На севере река Гольд впадает в Бореальное море, расширяясь в устье до бескрайних болот и пойм. Через побережье фланг не обойти.

Лошади пересекают лужу. Вода брызжет в стороны.

— А в среднем течении реки?

— Эти холмы, что вы видите, точнее то, что от них осталось — это предгорья Шварценберге. Они не такие высокие, как Айзенские горы, но тоже тянутся почти до самого побережья на севере. А за ними на сотни километров раскинулся Грюнвальд.

Виктор тонко улыбается.

— Красные и синие реки. Черные горы. Зеленый лес. Немецкие колонисты не баловали воображением, когда давали названия элементам рельефа. Квадратиш-практиш, тупоголовые.

Келли посмеивается.

— Когда не планируешь задерживаться надолго, на названия наплевать. Кирхбах был всего лишь добывающей колонией.

— Шахтеры все одинаковы, прямо как римляне. Пришли, выкопали, ушли, — иронизирует Старков.

Келли ухмыляется, затем заговаривает снова, уже серьезно:

— Вернемся к оперативной задаче. Нет, им придется преодолеть сотни километров леса, а перед самыми горами и северными рудниками местность изрезана сотнями озер и болот.

— А к югу?

— Прибрежные горы блокируют любое продвижение. Даже если они выйдут к равнине Донау и её дельте, это наступление упрется в никуда. Там только рисовые чеки, а дальше — Химмельберге, хребет Небесных гор, где есть всего два перевала, непроходимых зимой.

Виктор медленно кивает.